Новости 2026

Как интерес к церковному краеведению трансформировался в желание учиться в теологической магистратуре? Что интересного можно выяснить, исследуя историю храмов и приходов советского времени? В чем сложности работы с архивами, как восстанавливать биографии священников, служивших в XX веке? И, может быть, самое сложное: как из всего, что тебе интересно, отобрать материал для магистерской работы? Рассказывает церковный краевед, автор книг по истории храмов Московской области, сотрудник пресс-службы Пушкинского благочиния, выпускница магистерской программы «Церковная история советского периода» Екатерина Ивановская.

Как вы начали заниматься краеведением?

- Надо признаться, что историком я не была, не считала себя и краеведом. У меня два высших образования – экономист и юрист, работала в нотариальной конторе. А вот историк и краевед во мне проснулись благодаря родителям. Ведь именно ближайшее окружение влияет на то, какие таланты у нас разовьются.

Я родилась в семье священника. Мой папа – почетный настоятель Сретенского храма в Новой Деревне (город Пушкино), протоиерей Иоанн Пеньтковский. В этом году он отметил 50-летие служения в священном сане. В свое время папа окончил Московскую духовную академию, учился в аспирантуре, обучался иконописному мастерству у известного реставратора и иконописца Марии Николаевны Соколовой (монахини Иулиании). Был иподиаконом у ректоров: владыки Филарета (Вахромеева), будущего Патриаршего Экзарха всея Беларуси, потом у владыки Владимира (Сабодана), в будущем ставшего Блаженнейшим митрополитом Киевским и всея Украины. Он перенял тот опыт лаврских старцев, которые еще застали дореволюционные времена, потому что он учился в конце 1960-х – середине 1970-х годов. И, конечно, я впитывала этот опыт незаметно, всей своей жизнью.

Моя мама по образованию инженер-строитель, но с детства она очень увлекалась историей, краеведением, генеалогией: любила собирать старинные фотографии, интересовалась историей своей малой родины и историей нашего рода. Этот духовный союз моих родителей повлиял на мое дальнейшее становление. От папы мне досталась любовь к церковному искусству, к церковной истории. А от мамы – любовь к краеведению и генеалогии. Так, незаметно, через рассказы о церковной жизни советского периода, о старцах, через переписку родителей с иерархами Русской Православной Церкви, через старинные фотографии и живые воспоминания – во мне проснулось желание записывать. Первую книгу я написала об истории Сретенского храма. Он стал широко известен благодаря имени отца Александра Меня, который служил на приходе священником с 1970 по 1989 год, а затем, до 9 сентября 1990 года, был его настоятелем.

Последняя моя работа – опять о Сретенском храме, но шире: там уже и город Пушкино, и соседние храмы, которые в советское время действовали или были закрыты.

А между ними – две книги о моих собственных корнях, о предках.

Сейчас я много выступаю – на краеведческих встречах, на презентациях. И все время пытаюсь донести простую мысль: церковное краеведение – это важно. Краеведов у нас много, но тех, кто реально работает в архивах, – гораздо меньше. А тех, кто занимается именно церковной историей, – единицы. И мне кажется, это надо менять.

Почему вас так увлек именно советский – не самый простой – период церковной истории?

- До революции восстановить историю храма несложно – архивы сохранились, все понятно. 1920-е – еще реально что-то найти. А дальше – все сложнее: конец 1930-х и 1940-е – найти уже практически ничего нельзя. В этот период – хорошо, если имя священника дошло до нас.

Многие считают, что советское время – это неинтересно: ну, служили – и служили. Но моя книга показывает обратное. Ведь среди тех священников, которые служили в советское время, были удивительные люди —исповедники, подвижники. Были и выпускники первых богословских курсов при Новодевичьем монастыре, были и первые выпускники Московских духовных школ.

Проще всего изучать то, что уже изучено. Однако за каждым священником, за каждым прихожанином стоит судьба. И если я не запишу, не найду, не расскажу – это уйдет навсегда. Для меня находить что-то новое – это всегда огромная радость.

Почему вы решили поступить в магистратуру по церковной истории?

- Написав несколько книг по генеалогии и по истории Сретенского храма, я почувствовала, что мне нужно двигаться дальше. Когда я подошла к советскому времени, передо мной встал вопрос: кто такие обновленцы? Я находила в архивах материалы о том, что какие-то храмы какое-то время были под «Живой церковью». Но мне это было совершенно непонятно: как один храм подчинялся «живцам», а вот в соседнем селе был приходской совет? И так через храм.

Сложность этого периода, вопросы о Патриархе Тихоне, о новомучениках – и главное, провал в архивных источниках 1920-1940‑х годов, заставили меня задуматься о необходимости совершенствования. Стало ясно: моих текущих навыков недостаточно.

В жизни многое происходит по Промыслу Божию. И я думаю, что в тот момент тоже так получилось – специально я ничего не искала. Было лето, память преподобного Сергия Радонежского, 17-18 июля. Я приехала в Троице-Сергиеву Лавру и у нас с мамой состоялся разговор, и она сказала: «Хорошо бы тебе получить богословское образование». Мне очень хотелось учиться в Московской Духовной Академии, потому что я родом из Сергиева Посада все-таки, родители там живут. Но кафедра церковной истории нацелена на мужчин, женщин не брали. Можно было на кафедру церковного искусства попасть, но это немножко не то. Тем более что к тому времени вступительные экзамены уже прошли.

К вопросу учебы в магистратуре я вернулась только спустя две недели. Вбила в поиск что-то вроде «магистратура, церковная история», и даже не помню, как на Институт дистанционного образования ПСТГУ вышла. И начала думать: а почему бы не ПСТГУ?

Было первое августа. До завершения приема документов оставалось двое суток. Я звоню и говорю: «Я увлекаюсь историей, но у меня нет богословского образования. Наверное, мне будет сложно поступить и учиться? Как мне быть?». А сотрудница мне отвечает: «Вы подавайте документы, а там посмотрите». За пару дней я написала эссе, мотивационное письмо и все отправила. Потом уехала в отпуск. И там уже узнала – я поступила. Причем совершенно неожиданно для себя. Мне кажется, это сложилось именно так, по воле Божией.

Вы защитили магистерскую работу «Специфика церковной жизни приходов северо-восточного Подмосковья в 1943–1961 гг». Как вы выбрали эту тему для магистерской? Почему именно такие географические и временные рамки выбрали?

- Когда поступала, я хотела писать магистерскую работу именно по той теме, которую исследовала – храмы Пушкинского района. Но когда я начала работать над ВКР, возникла проблема, которая сопровождала меня все годы учебы. Руководитель магистратуры отец Геннадий Егоров и отец Евгений Агеев все время мне говорили: «Хорошо, что ты так много информации ищешь, но ты всю информацию, которую находишь, хочешь в свою работу вместить. А ты должна отсеять ненужное и ограничиться самым важным».

Поначалу я пыталась охватить временной интервал с 1943 по 1990 год. Но мне сказали: «Ограничься коротким периодом».

Архивных документов и информации было много, а я все искала и искала еще. Мне хотелось действительно «впихнуть» в работу все, что нашла. Больше всего меня привлекали храмы вдоль Ярославского шоссе. И тогда я изменила первоначальную тему ВКР: расширила ее на весь северо-восток от Москвы до Лавры, но при этом сузила временные рамки.

Почему именно эта дорога? Троицкий тракт, он же Ярославское шоссе, испокон веков был главной артерией, соединяющей Москву и Сергиев Посад. Но меня удивило другое: почему в советское время, когда храмы были закрыты, вдоль именно этой трассы (в сравнении с другими магистралями Московской области), оказалось больше действующих храмов? В документе 1955 года, найденном мной при исследовании истории храма, прямо указывалось, что большинство действующих церквей Подмосковья, расположенных вдоль автомагистралей, приходилось на Ярославское направление. Мое предположение – близость Лавры. Я решила найти подтверждения.

Верхней границей я поставила именно 1961 год. Меня спрашивали: а почему не 1958-й, когда начались хрущевские гонения? Это, казалось бы, более понятная дата.

Но в моем регионе храмы, которые я выбрала для исследования, от хрущевских гонений прямо не пострадали: закрыты они не были. Более того, в 1961 году в них даже производился ремонт. А все потому, что туда возили иностранные делегации.

Никольская церковь в Пушкино была, можно сказать, «витринным образцом» сельского храма. Через него иностранцам показывали: «Вот видите, Церковь в СССР свободна, храмы открыты, верующие ходят! Все красиво, все чинно-благородно». Поэтому проводились ремонтные работы – как внутренние, так и внешние. Да и вообще видимость благополучия строго соблюдалась.

А в 1961 году Священный Синод принял постановление «О мерах по улучшению существующего строя приходской жизни». Оно требовало от священников, занимавших должности настоятелей, передать административные полномочия исполнительным органам приходов, состоящим из мирян, и тогда началось давление на храмы, уменьшилось количество священников и количество действующих храмов в Московском регионе. Священнослужители оказались полностью отстранены от финансово-хозяйственной деятельности приходов. Поэтому в 1961 году я провела верхнюю границу исследования.

А почему отталкивались от 1943 года, в разгар войны? Потому что в этот период несколько легализовалась церковная жизнь?

- Да, дата связана именно с этим. Встреча Сталина с тремя митрополитами, которая состоялась в сентябре 1943 года, стала важным моментом. Государство перешло от открытых гонений к контролируемой, но все же легальной церковной жизни. Чуть позже был создан Совет по делам Русской Православной Церкви, и именно с этого момента начинаются документы, с которыми я работала в архиве. Основной массив материалов: заявления, доклады уполномоченных – это уже с 1945—1947 годов. А начало этому процессу положил именно 1943 год.

Получается, что храмы вдоль автомагистрали в Троице-Сергиеву Лавру, по которой проезжали иностранные делегации, стали в советское время своеобразной «витриной», показывающей, что права верующих в Советском Союзе не нарушаются?

- Да, так и говорилось в документах уполномоченного по делам Русской Православной Церкви: эти храмы надо держать в достойном виде, чтобы иностранцы могли их посещать. И там же прописано, какие храмы можно посещать с допуском и общением настоятеля, а какие – просто так, без общения. Или вообще не предусматривалась остановка.

Интересно, что настоятели храмов этим пользовались – чтобы поддержать, украсить свои храмы. В мою работу уже не вошел 1980 год, год Олимпиады в Москве, но к ней многое было приурочено. Например, построили новый приходской дом при Никольском храме в Пушкине, провели большую реконструкцию Сретенского храма в Новой Деревне.

Когда я писала книгу об этом храме, я расспрашивала старожилов. Один из них вспоминал: когда он был еще школьником, в конце 1960-х – начале 1970-х, эта деревянная церковь выглядела очень неказисто. Даже учителя в школе возмущались: как в наше время ее еще не снесли? И вот настоятель, чтобы провести реконструкцию, воспользовался грядущей Олимпиадой как поводом. Сделал упор на то, что здесь будут ехать иностранные делегации в Лавру – нужен красивый вид. Сделал пристройки, обшивку – и добился того, что храм признали памятником деревянного зодчества областного значения. Это только пара примеров того, как священники умели обращать такие моменты себе на пользу. И мне как раз об этом хотелось рассказать.

Кстати, я нашла воспоминания, что, когда интуристы проезжали мимо старого Сретенского храма, экскурсоводы подавали его историю очень искаженно: «Сейчас мы выезжаем из Пушкино, посмотрите на этот маленький деревянный храм. Он построен по образу и подобию той самой первой церкви, которую преподобный Сергий поставил на горе Маковец». Когда я это прочитала в архиве, то дар речи потеряла. Вот это пропаганда! Ничего себе, как все переврали.

А на самом деле эта деревянная церковь была перевезена в 1922 году в Новую Деревню от станции Пушкино. Там ее построили в 1875 году – рядом с холодной летней Боголюбской церковью специально для дачевладельцев. Она была теплой, и зимой дачники молились именно в ней.

А в каких архивных материалах вы нашли информацию о том, как о регионе рассказывали гиды иностранцам?

- В Центральном государственном архиве Московской области есть личный фонд Федора Константиновича Попова – это сын библиотекаря Московской духовной академии Константина Михайловича Попова. Меня очень покоробил тот факт, что у отца, который положил свою жизнь на сохранение библиотеки МДА и потом передал ее в «Ленинку», сын стал заместителем ответственного секретаря Центрального совета Союза воинствующих безбожников. Он делал какие-то выписки по поводу церквей, и это собрано в его фонде. Это большая кипа записей, в том числе на обложках школьных тетрадок, мягко говоря, очень корявым почерком. У него много внимания уделено Пушкинскому району, но это такое внимание, знаете… Да, там говорится про связь пушкинских церквей с Троице-Сергиевой Лаврой, но по факту встречаются чаще какие-то сказания – как в случае с храмом, который построен якобы по подобию церкви преподобного Сергия, или про капище на месте Никольского храма, или про голову медведя на иконе.

Расскажите о работе с архивами: были какие-то сложности или все нужные материалы были вполне доступны?

- Я уже давно работаю с этими материалами. Работая с фондом Совета по делам Русской Православной Церкви, а впоследствии – Совета по делам религий, нужно учитывать: не всему, что там написано, можно доверять. Сколько я перечитала разных кляуз, жалоб на духовенство – и далеко не всегда правдивых. Если уповать только на эти докладные записки уполномоченных, можно решить: «Ага, вот какой батюшка был плохой». Фонд Совета – это не панацея. Информацию нужно сортировать, и желательно делать всесторонний анализ. Я старалась делать именно такой комплексный анализ.

Когда я писала первую книгу, мы ездили в епархиальный архив. Дело по храму мне дали, но там, к сожалению, оказались только какие-то позднесоветские документы и то – в основном жалобы.

Проблема в том, что церковные архивы не предоставляют информацию по священникам, даже если они уже почили. Понятно, что это личная информация. И получается пробел: никаких материалов нет, и непонятно, где их искать.

Что-то можно найти в отчетах уполномоченных, но тут надо хорошо знать свой регион, чтобы понимать, о каком священнике идет речь. Потому что часто в докладах встречаются такие записи: «священник села Пушкино». Без фамилии, без названия храма.

Большим подспорьем в работе являются, конечно, Журналы Московской Патриархии, где публиковались некрологи священства. Так я нашла биографии нескольких священников своего региона. Даже встретила биографию моего прадедушки, узнала некоторые неизвестные подробности его духовного образования, полученного еще до революции.  

Когда Вы восстанавливаете биографии священников, Вам приходится работать с какими-то личными источниками?

- Жалею, что вовремя не начала опрашивать старожилов. Возможно, еще пять-десять лет назад можно было собрать гораздо больше информации. Когда я писала книгу, я брала интервью у двух бабушек, чьи предки в 1922 году перевозили наш храм из одного места в другое. Я выпустила книгу – и они обе скончались. Им уже было под сто лет… Поэтому тем, кто занимается церковным краеведением, я бы посоветовала: не откладывайте на потом то, что можно сделать сейчас, потому что люди не вечные.

Вы планируете продолжать научную работы после магистратуры, может быть, превратить свою магистерскую в еще одну книгу или изучать что-то новое?

- Мне пожелали на защите «подняться над уровнем очень хорошего краеведа до уровня очень хорошего исследователя». Для меня в этом действительно есть трудность. Даже научный стиль речи... Я публицист, я стараюсь донести информацию до обычного обывателя. А научный стиль воспринимается не очень легко.

Пока я планирую продолжать церковные краеведческие исследования, но к продолжению научной работы именно на данный момент не готова. Хотя, как уже говорила, на все воля Божия...

Краеведческую работу я также продолжаю. Иду вглубь, ищу информацию о порушенных святынях Пушкинского района, городского округа Пушкинский – как он сейчас официально называется. Это те храмы, которые были разрушены не только в советские годы, но и раньше: их переносили или разбирали в XVIII или даже XVII веках.

А потом я планирую внимательно изучить историю всех церквей Пушкинского округа. Если говорить о дореволюционном административно-территориальном делении, то это частично Московский, Дмитровский и Богородский уезды Московской губернии.

Что касается того, чтобы превратить свою магистерскую в еще одну книгу. Да, такие планы были.

Вы впервые учились в дистанционной магистратуре? Сложно было учиться в таком формате?

- Первое образование я получала очно, второе – заочно, вот, третье – дистанционно. До этого опыт дистанционного образования был только у моих детей-школьников: дистанционное образование на разных платформах. Конечно, это немножко другое, но могу сказать в пользу вашего института, что здесь все четко, все работает, если возникают какие-то проблемы, о них всегда можно написать, тут же с вами свяжутся, решат. Мне очень понравилась такая форма образования, особенно она приемлема для людей работающих, живущих в далеких регионах нашей страны. У нас в группе были люди с разных концов страны, например, с Дальнего Востока, когда в Москве был еще вечер, у них уже была глубокая ночь, но, тем не менее, все подключались, общались.

Иногда из-за занятости преподаватели отвечали с задержкой. Бывало, что и я сама не укладывалась в сроки. Главная сложность в том, что, когда формат очный и мы в одном учебном заведении, можно научного руководителя «выловить», обсудить вопросы, спросить. А в дистанте – только пишешь, отправляешь сообщения, письма по электронке и ждешь ответа.

Но сам учебный процесс для людей работающих – идеальный вариант. Лучше, чем вечернее обучение и заочное, потому что там каждый вечер или по субботам целый день сидишь в аудитории. А тут едешь в машине за рулем, спокойно можешь подключаться к вебинару и участвовать: все слушать, отвечать.

Какие дисциплины Вам больше запомнились, оказались особенно полезными?

- Некоторые дисциплины – связанные с педагогикой и методологией преподавания богословских дисциплин – из-за подачи материала и большого количества сложных понятий вызывали у меня затруднения с выполнением заданий. Но магистранты – это не студенты-очники, которые пришли после школы и еще не знают, чего хотят и кем хотят быть. Это люди, которые четко понимают, куда они пошли и зачем. И если есть интерес – все преодолимо, все посильно.

Курс Андрея Александровича Кострюкова по истории Русской Церкви в XX веке мне действительно понравился. Там прекрасный материал, и преподаватель все раскладывает по полочкам. Лекции диакона отца Константина Ковырзина тоже замечательные, слушала с удовольствием.

Курс Даниила Дмитриевича Черепанова «Осмысление церковной истории и жизни верующих СССР в мемуарном наследии и художественной литературе» – для меня оказался особенный. Мой папа был рукоположен в 1976 году, так сказать, священник советской закалки. Получается, что некоторых людей, про которых мы вели беседы, я знала лично или по разговорам, и эти воспоминания были мне близки. То, о чем говорили, было для меня родным.

---

Подробнее о программе: