Новости 2026

Чем интересен для церковного историка драматичный период русской революции? Что такое «церковная революция» и как она была связана с революционными событиями в стране? Чем уникальна церковная история Дальнего Востока? 

Об этом, а также о своей учебе в магистратуре «Церковная история советского периода», рассказывает выпускник и преподаватель ИДО ПСТГУ, кандидат исторических наук Владимир Анатольевич Пушкарев.

Владимир Анатольевич, расскажите, как у Вас возник интерес к изучению истории – и почему именно к истории церковной?

- Интерес к истории у меня возник еще в старшей школе, когда мы в девятом классе начали изучать двадцатый век. Я обратил внимание на то, что его оценки очень разнятся. Я был ребенком перестройки, у меня еще были учебники с Лениным на обложке, какое-то наследие советской эпохи сохранялось, и в то же время уже существовал критический взгляд на эту эпоху. Мне стало интересно, как же было на самом деле. Этот интерес привел меня на историко-филологический факультет Благовещенского педагогического университета. Хотя по началу меня больше интересовало получение высшего образования. Тогда я еще не предполагал, что буду учителем истории или академическим историком, но, когда попал в эту среду, мне стало понятно: история – то, чем я хочу заниматься, то, к чему душа лежит. И с первого курса я был нацелен на то, чтобы дальше работать по специальности.

Собственно, так оно и получилось, хотя и был небольшой поворот, когда судьба занесла меня в журналистику. Да и в журналистике я начал специализироваться на краеведческих материалах. На четвертом курсе (тогда еще был специалитет, где учились пять лет) к нам на кафедру пришли выпускники нашего факультета, работающие в местной городской газете, и сказали, что им нужны молодые стажеры. У меня была такая жизненная позиция: если тебя куда-то зовут приличные люди, нельзя отказываться, надо все попробовать. И я попробовал, летом поработал журналистом, потом еще год учился в университете, и когда завершил обучение, меня уже ждали в этой газете. Там я два года работал. Это был очень важный и ценный опыт, но не мое. И из журналистики меня постепенно «вынесло»: сначала я был пресс-секретарем региональной Общественной палаты, потом попал в Благовещенское епархиальное управление. Параллельно с этим я уже работал преподавателем истории в местном вузе, писал диссертацию.

Какую тему для диссертации Вы выбрали?

- Как это часто бывает, тема определилась академическими интересами научного руководителя – он занимался историей амурского казачества, и я стал «казаковедом». Мой руководитель изучал культуру казачества дореволюционного периода, а мне было предложено идти дальше. Свое исследование я посвятил историческим судьбам амурского казачества в 1917-1945 годы. Это сложное, многими исследователями не любимое время революции, гражданской войны, раннего советского периода стало периодом моих научных интересов.

То есть прежде всего Вам стала интересна не та или иная тематика, а именно определенный исторический период?

- Да, но я занимался казачеством как социокультурной общностью, точнее, тем, что от этой общности осталось в Советском Союзе и в дальневосточной эмиграции. И меня в этой работе интересовали не классы, не движения масс, а конкретные живые люди, их положение накануне революции и то, что с ними стало после, как их жизнь разметала, какие модели адаптации к новым историческим реалиям возникли. О казачестве как социальной страте было трудно говорить после завершения гражданской войны, но люди-то остались! Что с этими людьми происходило, как они себя ощущали? Поэтому, собственно, интерес к казачеству на этой моей работе был исчерпан, а интерес к историческому периоду, к людям – остался, укрепился и дальше развивался.

Как этот интерес привел Вас в ПСТГУ?

- Вскоре после завершения университета начался мой период воцерковления. Вот так из журналистики я попал сначала в пресс-службу епархии, а потом и в отдел образования. Став его руководителем, не имея богословского образования, я, конечно, понимал, что это очень большая ответственность. У меня было хорошее светское образование, я самостоятельно интересовался церковной тематикой, но мне этого было категорически недостаточно: как человек, ответственный за оглашение, за катехизацию, за богословские курсы, сам не имея соответствующего образования, я был бы никудышный работник. Поэтому стал искать возможность получить такое образование, желательно «без отрыва от производства», а «производств» у меня было два – вуз и работа в епархии.

Обучение в семинарии я не рассматривал, так как примерно представлял, как устроено заочное образование. Мне хотелось системного погружения, чтобы все по полочкам выстроить. Я наткнулся на рекламу Института дистанционного образования ПСТГУ, ознакомился со структурой программы «Теология» и понял, что это именно то, что мне нужно. Дистанционно, системно.

Тогда я был молодым человеком, и мне казалось, что три с половиной года – это пустяки, а это оказался огромный эпизод в жизни. Но я очень благодарен принятому тогда решению. Это было нелегко – совмещать работу и молодую семью с обучением. Но я как раз к этому времени защитил диссертацию, и у меня появилось свободное время, из одного напряжения я вышел и сразу же решил не расслабляться и переключиться на другую задачу. И это системное богословское образование мне очень здорово пригодилось – не только в профессиональной сфере, а, в первую очередь, наверное, в личной жизни.

А магистратура изначально была Ваших планах?

- Когда я заканчивал обучение на «Теологии», в ИДО появилась магистерская программа «Православное богословие и философия в современном дискурсе», но я решил взять небольшую паузу, собраться с мыслями. Мне как историку хотелось больше развиваться в своей родной специальности, а не в области философии. Тем более что в это время я уже начал заниматься научной разработкой своей новой темы по церковной истории Дальнего Востока, и мне не хотелось от нее отвлекаться. А в 2023 году, когда вышел анонс, что открывается новая магистерская программа по истории Церкви советского периода, я понял, что такую программу словно для меня создали, и я не имею морального права не подать документы.

Для работы в епархии Вам было достаточно программы профессиональной переподготовки, а поступление в магистратуру было связано только с научными интересами?

- Да, интерес был научный, академический. Мне задавали вопросы: ты кандидат наук, зачем тебе магистратура? Но, во-первых, это программа по другой специальности, а во-вторых, мне хотелось пройти полноценный курс подготовки научно-квалификационной работы. Дело в том, что в аспирантуре я не учился, диссертацию писал, будучи прикрепленным соискателем, для моего научного руководителя это тоже был дебют. В общем мы были самоучками, «шли по приборам». Поставленная цель была достигнута, но мне не хватало системного академического сопровождения в процессе.

Учитывая, что история Церкви – область моих интересов, а на новой магистерской программе задействованы ведущие специалисты в этой области, – нельзя было упустить возможность перенять их знания и опыт.

И еще одна причина, почему я пошел в магистратуру. Можно сколько угодно что-то изучать, но результат академического исследования – это статья, диссертация, монография. А я отношусь к категории исследователей, которым нравится сам процесс: погрузиться в архив, зачитаться подшивками старых газет и сидеть все это изучать, но тянуть с оформлением, не фиксировать результаты. Я понимаю, что это плохой подход: с точки зрения просветительской это эгоизм – я во всем разобрался, а человечество не в курсе. Поэтому я затеял писать докторскую диссертацию по истории Церкви на Дальнем Востоке в период революции и гражданской войны. Понимая, что мне нужен какой-то первоначальный стимул, я решил, что первой главой этой будущей работы станет моя выпускная квалификационная работа в магистратуре. Здесь будут поставлены жесткие сроки, и я в итоге эту работу выполню. Собственно, так и получилось.

Вы сказали, что церковная история – это специальность, отличная от истории светской. В чем, как вы считаете, разница между этими специальностями? Дело только в самом предмете: в одном случае изучается, к примеру, история казачества, гражданская история, светская, а в другом – история церковных институтов? И чем отличается церковная история от исторической теологии?

- Мне кажется, что предмет этой области изысканий специфичен. Ведь Церковь – это богочеловеческий организм. И изучать церковную историю с позиций светской исторической науки – дело неблагодарное и ущербное. Поскольку ты просто не понимаешь, как минимум наполовину, как устроен этот организм, что в нем главное, что или Кто является ведущей силой. И для исторической теологии, мне кажется, очень важным понимание церковной природы: видеть и чувствовать сочетание Божественного и человеческого начал, уметь отделять или, по крайней мере, намечать границы между Божественным промыслом и человеческим действием. Бог дал людям свободу выбора, надо уметь видеть ответственность человеческую и извлекать из этого соответствующий опыт.

Учащиеся любят задавать вопрос: как осмыслить Божий Промысел в истории?

- У меня есть ответ на этот вопрос. Ни одна другая структура, государство, империя, какая-либо еще организация просто не выжила бы при таком количестве глупостей, ошибок, преступлений, что мы, христиане, творим две тысячи лет. А то, что наша Церковь живет и продолжает хранить Откровение – это чистой воды Божий Промысел.

Ваша магистерская задумывалась как часть будущей докторской диссертации, и ее тема «Церковная революция на российском Дальнем Востоке». Почему именно такая тема, о какой революции идет речь?

- Тема немножко провокационная, и на всех этапах ее обсуждения – от утверждения темы до защиты – возникал вопрос к названию, к термину «церковная революция». Я сам испытал удивление, когда впервые с ним столкнулся. Но в последние два десятилетия в нашей отечественной науке он уже утвердился.

То есть термин введен не Вами?

- Да, он используется исследователями, которые занимаются революционным периодом. Также в научной литературе можно встретить термины «епархиальная революция» и «приходская революция». По сути это ступени или отдельные проявления «церковной революции».

Если в общих чертах, это процесс нестроений и трансформаций в православной российской Церкви весной и летом 1917 года. Когда рухнула старая синодальная система вместе с монархией, а новая система пока еще не сформировалась, возник временной люфт в условиях революционной эйфории, которая охватила всю страну. Эта эйфория проникла и в церковную среду. Церковь не могла остаться в стороне от революции, которая охватила матросов, рабочих, купцов, крестьян – всех охватила. Церковь, конечно же, тоже общество, поэтому и здесь эти процессы происходили.

Но все исследования «церковной революции» географически заканчиваются уральским хребтом – ну, может, несколько работ касаются Енисейской епархии. А Восточная Сибирь, Дальний Восток остаются почти не исследованы. Если взять одну современную комплексную монографию по истории революции и гражданской войны на Дальнем Востоке, то там можно почитать про что угодно, но Церкви посвящено всего несколько пространных предложений, и в тех допущены грубые ошибки. Я подумал: если до сих пор никто этой темой специально не интересовался, никто в этом направлении не копал, то, может быть, еще лет пятьдесят пройдет, и ничего не изменится. А мне уже интересно. Значит, надо брать лопату и раскапывать самому.

Чем, как Вы думаете, эта лакуна объясняется?

- Причины две. Первая – недоступность источников. Изучать этот период надо на архивных материалах, которых больше всего собралось в местных архивах: в Приморском крае, в Амурской области и, отчасти, в Хабаровском крае. Исследователям из центральных регионов сложно сюда добраться, и у них достаточно материала для того, чтобы писать работы по своим епархиям европейской части страны. Что же касается местных исследователей, среди них тема революции и гражданской войны в последнее время перестала быть популярной. Специалистов, которые сегодня профессионально занимаются этим периодом, можно на пальцах пересчитать. А уж такой узкой темой, как церковная жизнь, вообще фактически никто не занимается.

Вторая причина: для того, чтобы в эту тему погружаться, нужно понимать, что такое Церковь, с какой предысторией Русская Церковь вступила в 1917 год, в чем значение тех изменений, которые в это время начались. А для этого нужно иметь теологическое образование, разбираться в предмете.

Что касается архивных материалов: насколько сложно было их искать, доступны ли нужные архивы?

- Вот здесь я буду говорить о Промысле Божием, поскольку все удивительным образом сложилось: я родился, жил и долгое время трудился в Амурской области, и разрабатывать эту тему начал там, в городе Благовещенске. Все, что можно было вытащить из Государственного архива Амурской области, я вытащил. Но, на самом деле, материалов там очень мало, потому что в 1941 году архив из приграничного города эвакуировали в Томск, и потом обратно не вернули, а отправили во Владивосток. Основные документы по моей теме хранятся здесь, в Российском государственном историческом архиве Дальнего Востока. Я думал, что, может быть, когда-нибудь какой-нибудь грант выиграю или какую-то командировку себе устрою, чтобы с ними поработать. Но так сложились жизненные обстоятельства, что в 2023 году я переехал во Владивосток – работать в Дальневосточный Федеральный Университет. И в этом же году я поступил в магистратуру ПСТГУ: получил доступ к документам, поставил исследовательские задачи и приступил к работе.

Конечно, если бы я не находился географически во Владивостоке, мне было бы очень сложно эту тему освоить – по каким-то, может быть, газетным публикациям, которые есть в сети, или по обрывочным материалам, которые я добыл ранее, по опубликованным документам… Но это была бы не полноценная работа, а поверхностная постановка проблемы. Доступ к источникам мне, конечно, очень здорово помог.

В процессе работы в архивах нашлось что-то интересное, о чем стоит особо рассказать?

 - По большому счету, эти материалы раньше никого особо не интересовали. По данным самого архива, за все то время, что эти фонды были доступны, единицы исследователей в них заглядывали, да и тех волновали лишь отдельные эпизоды. Глубоко вообще никто не копал. Поэтому в какой-то степени можно сказать, что я стал первопроходцем.

На какие категории материалов Вы опирались?

- Корпус источников очень большой и здесь кладезь материалов церковного делопроизводства: рапорты, распоряжения консистории, иная служебная переписка. Особую ценность для меня представляли материалы епархиальных съездов духовенства и мирян, по которым можно было увидеть общий срез настроений. Они дополнялись местными деталями. Я изучил большой массив постановлений сельских сходов, писем священников, частных прошений. Очень интересно, когда один и тот же священник пишет по одному и тому же поводу два документа: рапорт в консисторию, где он старается обтекаемо охарактеризовать ситуацию в официальных формулировках, и личное письмо архиерею. Приморский архиепископ Евсевий (Никольский) был добрым пастырем, у него были очень доверительные отношения со священниками, и они ему как отцу жаловались на то, что у них происходило. Мы видим: если в рапорте даются сухие факты, то все эмоции и слезы, боль, а где-то восторги содержатся в личном письме.

Также было интересно следить за развитием различных конфликтных ситуаций, порой это походило на детективные истории, а иногда оборачивалось казусом. Однажды мне попалось занятное дело о том, как поссорился псаломщик со священником. Судя по всему, отношения между ними не заладились еще до революции и вот теперь разразился конфликт, в который также вмешались жены клириков. Содержание дела – это подробные жалобы псаломщика, объяснительные священника, рапорты благочинного о проведенном расследовании, постановления консистории о ходе разбирательства. Я целый день это дело изучал: очень хотелось дознаться, кто прав, кто виноват и чем все это кончится? И вот, наконец, читаю последний документ – совместное обращение священника и псаломщика на имя правящего архиерея. Смысл примерно такой: «Дорогой Владыка, мы помирились».

- Хороший финал «приходской революции» на отдельно взятом приходе… Кстати, обычно со словом «революция» связаны определенные ассоциации, и, если люди слышат словосочетание «церковная революция», кажется, что речь идет о какой-то глобальная перестройке церковной структуры. Но что все-таки под этим явлением понимается? Эти процессы в Церкви были реакцией на то, что происходило в обществе, или в Церкви существовали собственные застарелые проблемы и конфликты?

- Большинство исследователей, и я с ними солидарен, говорят о том, что революция в Церкви назревала задолго до 1917 года, как и в целом она назревала в России. И наиболее очевидным доказательством тому является революция 1905 года. Уже в 1905 году, когда возникли нестроения в обществе, они проявились в том числе и в Церкви.

Тогда открыто встал вопрос о созыве Поместного собора и о необходимости масштабных церковных реформ. Это касалось и демократизации приходского управления, и серьезной реформы духовного образования, и возвращения самостоятельности высшему церковному управлению. Очень много вопросов уже тогда было обозначено, и мы понимаем, что они в 1905 году всплыли потому, что предпосылки еще ранее копились.

Но дальше мы видим, как, по мере затухания первой русской революции, затухает и церковный активизм, или ему не дают возможности дальше развиваться. И возникает некая фрустрация: вот вроде бы уже вплотную подошли к решению насущных проблем, уже даже органы специальные были на высшем уровне созданы – Предсоборное присутствие в 1906 году, потом еще будет Предсоборное совещание в 1912 году, но все это ушло в песок, ничем не обернулось. И тут наступает новая революция 1917 года. И, конечно же, все нерешенные ранее проблемы выходят на поверхность.

Что мы имеем в виду, когда говорим о церковной революции 1917 года? Обычно здесь выделяют несколько уровней. Если говорить о высшем церковном уровне, мы видим, что церковь лишилась своего земного епископа – императора. Вместо него появилось невнятное Временное правительство – невнятное потому, что временное. И понятно, что в это время Церковь должна обрести свой самостоятельный высший орган управления. Всем очевидно, что это должен быть Поместный собор. Но его за один день не соберешь. Несколько месяцев ушло на подготовку, а Церковью меж тем нужно было как-то управлять. Поэтому Временное правительство какое-то время сохраняло старую синодальную систему, назначив обер-прокурора Владимира Львова. У него туже не заладились отношения с членами Святейшего Синода.

Вместе с тем начали вспыхивать конфликты и на епархиальном уровне – между архиереями и местным духовенством. И здесь, как показывают исследования по целому ряду епархий, очень многое зависело от личности архиерея. Если он действительно был этаким деспотом, «князем Церкви», который притеснял своих подопечных, или был не слишком чуток к их жизненным нуждам, такому архиерею в 1917 году священники высказывали недоверие. А если он к тому же был уличен в связях с Григорием Распутиным, то вообще сразу же лишался своей кафедры. Но в тех епархиях, где архиереи были настоящими отцами, где они заслужили свой авторитет, их власть не пошатнулась. Интересующие меня епархии – Благовещенская и Владивостокская – тому пример. Здесь не ставился вопрос о смещении архиереев с кафедр. Да, были попытки ограничения их полномочий ввиду общей демократизации, но в целом священники сохраняли уважение к авторитету епископа. Поэтому, если говорить про Дальний Восток, его «епархиальная революция» затронула поверхностно.

Более остро ощущался другой уровень нестроений – внутрисословные конфликты. Прежде всего это были конфликты между городским и сельским духовенством. Разница в их образе жизни, в их укладе, в их материальном положении была разительная. Городские священники как правило служили при состоятельных приходах, у них были подработки в виде преподавания Закона Божьего в гимназиях, они были служащими в епархиальных консисториях. А сельским священникам, конечно, очень тяжко приходилось, особенно здесь, на Дальнем Востоке, когда приход – это несколько поселков, в большей степени живущих натуральным хозяйством.

У внутри-сословных трений была и другая грань: это священники – и так называемый низший клир (диаконы и псаломщики). Все они кормились от прихода. Но распределение доходов осуществлялось не пропорционально. Основная доля доставалась священнослужителю, меньшие доли – дьякону и псаломщику. При том, что и у того, и у другого есть своя семья, и они все вместе совершают служение, все задействованы в службе. Понятно, что ответственность выше у священника, но с социальной точки зрения несправедливость ощущалась. И этот конфликт очень сильно обострился в 1917 году.

То есть в основе конфликтов лежали материальные причины?

- Да, материальные причины здесь были очень сильны. Но были и другие мотивы. На Дальнем Востоке далеко не все священники имели семинарское образование. В условиях кадрового голода, кто-то становился священником, окончив духовное училище или краткосрочные пастырские курсы, в то время как его же однокурсник мог довольствоваться только местом псаломщика. Такая ситуация тоже порождала внутрисословные дрязги.

Плюс еще такой момент: шла Первая мировая война. Псаломщики подлежали призыву. Приход должен был содержать семью ушедшего на фронт псаломщика. Эта ответственность ложилась на священников, в ряде случаев они ее пренебрегали.

И, наконец, четвертый, самый низовой уровень – это «приходская революция». Это конфликт клира, прежде всего, священников, – и паствы. У мирян был ряд причин для недовольства. Во-первых, они никак не были задействованы в приходском управлении. Во-вторых, всевозможные епархиальные сборы, платежи, которые платили прихожане, шли на удовлетворение интересов духовенства. Самый простой пример: епархиальное женское училище в Благовещенске, где преимущественно обучались дочери духовенства, а содержали это училище и клирики, и паства.

Плюс всевозможные личные конфликты. Важно понимать, что на приходах служили далеко не святые праведники, поэтому накопилось очень много взаимных претензий, и все они вскрылись в ходе революции.

Процессы, о которых Вы говорите, общие для всей страны, но есть конкретные особенности и проблемы, которые были актуальны для Дальнего Востока?

- Помимо того, что уже было сказано, могу, например, отметить национальный фактор. У нас он проявился в том, что живущие в пределах Приморской области крещеные корейцы возмутились: почему у них служат русские священники и ведут богослужение на церковнославянском языке? От епархиального начальства они требовали замены пастырей на этнических корейцев, которые бы стали служить и учить своих соплеменников на родном языке.

Когда в рамках «церковной революции» обсуждался состав участников будущего Поместного собор, разные группы внутри церковного сообщества пытались заново осмыслить свое место в Церкви, в том числе обращаясь к богословской аргументации. А Вам в процессе исследования приходилось сталкиваться с каким-то богословским осмыслением возникшей ситуации?

- Конечно, этот вопрос меня интересовал. Известно, что в самом начале революции из многих уст, в том числе и архиерейских звучали восторженные речи, характеризующие ее как начало новой, свободной жизни Церкви. Но уже спустя год участники Поместного Собора называли происходившие в Церкви брожения «церковным большевизмом». Налицо полярные точки зрения.

Моя задача заключалась в том, чтобы все это проанализировать на региональном материале. В дальневосточном регионе выдающихся богословов не было, но нельзя не отметить местных архиереев. Это священномученик Евгений (Зернов), позже митрополит Горьковский, а тогда епископ Благовещенский и Приамурский; ветеран архиерейского служения на Дальнем Востоке архиепископ Владивостокский и Приморский Евсевий (Никольский), вскоре ставший одним из ближайших сподвижников патриарха Тихона; епископ Камчатский Нестор (Анисимов), выдающийся миссионер, а впоследствии –  влиятельный церковный деятель эмиграции. Все это были люди образованные и мыслящие.

В отличие от ряда архиереев из европейской части России, они не высказывали публичного восторга по поводу происходящих событий, достаточно сдержанную позицию занимали, и там, где возможно было, старались вообще не высказываться публично. А если нельзя было ничего не говорить, то это были очень аккуратные, сдержанные формулировки, без ярких эмоций, просто констатирующие ситуацию и призывающие паству к сохранению спокойствия и здравомыслия.

Но, если взять их эго-документы, личные письма, мы видим, что у всех уже весной их одолевают тревога и мрачные предчувствия. Например, епископ Евгений (Зернов) писал архиепископу Новгородскому Арсению (Стадницкому) о том, что по его ощущениям Россию ждут страдания. Другой пример – блистательная проповедь на Великий Пяток викария Никольск-Уссурийского, епископа Павла (Ивановского), опубликованная в местной прессе. Великий Пяток – это самый мрачный день во всем церковном году. И владыка Павел произносит проповедь прежде всего о тех переживаниях, которые испытывает Церковь в этот момент. Но в этих словах также считываются тревога по поводу текущих событий. В целом ряде метафор мы видим, что он говорит не только про мрак над Палестиной, когда распяли Христа и ученики в растерянности разбежались, но также проецирует этот сюжет на актуальную ситуацию в России. Он это делает очень искусно, ни один комиссар не докопается, но церковному сознанию понятно, о чем речь. Поэтому, если говорить о богословской оценке исторических событий, у наших архиереев она с самого начала была пессимистичной.

Что Вам самому кажется наиболее интересным выводом, или открытием вашей работы?

- Мои коллеги и родные часто поражаются: почему ты так любишь ковыряться в истории революции? Такое мрачное, дикое время, ничего не понятно, все страшно, происходит что-то ужасное. А я объясняю свой интерес тем, что революция – это период слома, когда привычная ситуация, все прежние структуры рушатся, и идет эдакая «пена истории». На этом сломе люди проявляются такими, какие они есть. В прежнюю эпоху можно было приспособиться к принятым нормам поведения и прослыть порядочным человеком. Когда же поднимается вся эта «пена», ты либо тоже в ней растворяешься, либо у тебя все-таки есть какие-то принципы, какие-то личностные императивы…

Какой-то стержень…

- Стержень – да. Он проявляется, несмотря на все последствия, которые это может за собой принести. 

И, наверное, главная ценность, которую я для себя обрел, работая с этим материалом: во всей этой смуте я увидел очень много простых порядочных людей. Увидел и непорядочных, и людей поверхностных, которые попытались с помощью революции решить свои насущные проблемы. Впрочем, это в любой области возможно… Но были люди, которые, в общем-то, никаких подвигов не совершили, просто остались верны своим принципам, и каждый раз, когда я в каком-то деле находил такую личность, мне было очень радостно, что были люди, которые этому дурману не подверглись. Когда человек в моменте остается человеком, это очень ценно.

Приведу такой пример. В одном селе собрался сход, чтобы выгнать священника. Причем, за что его выгнать, они не знали. Но так было принято – во всем благочинии крестьяне ополчились на пастырей. А это был старый священник, он всех своих прихожан сызмальства помнил, он их всех крестил, венчал, они для него все как дети. И он говорит: «Я в вашей власти, делайте, что хотите». В итоге крестьяне приняли такое решение: «Батюшка, мы вас любим, выгонять не будем, мы и на службы будем ходить, только вы нам ничего не проповедуйте». То есть, не давайте повода обвинить вас в контрреволюции. Батюшка сказал: «хорошо, буду продолжать нести свое служение».

Регулярно сталкиваешься с непониманием: зачем изучать церковную историю? Люди пришли что-то благостное изучать: Священное Писание, догматику, историю святости… А церковная история часто воспринимается как история церковных нестроений, конфликтов, проблем… Надо ли верующим это знать и зачем? Наверняка вы тоже с этим вопросом сталкивались. Какой ответ Вы даете?

- У меня даже есть один забавный эпизод из тех времен, когда я вел курсы для священников. И вот один батюшка, уже седой, очень почтенный, говорит: «Ну и зачем вы меня заставили изучать историю? Я жил себе прекрасно, знал, что наша Церковь – святая, а теперь я спать не могу после ваших занятий, зная, что там творилось».

Есть несколько ответов на этот вопрос. Во-первых, если мы верующие люди, и верим в Церковь, то вообще-то предполагается, что со всеми ее членами, достигшими святости мы можем встретиться. И хорошо бы знать этих людей и перенимать их положительный опыт. А, с другой стороны, очень важно знать и отрицательный опыт Церкви, поскольку аналогичные ситуации время от времени повторяются, и важно понимать, как в предыдущие эпохи наше церковное сознание или отдельные церковные деятели отвечали на такие вызовы. Если у нас будет такая копилка положительного и отрицательного опыта, мы более ответственно будем нашу современную церковную жизнь выстраивать. А если у нас сформируется представление о церковном прошлом как о некоем благостном золотом веке, где все сплошь были святые, то очень печальны перспективы у нашей Церкви: скорее всего, мы опять наткнемся на те же самые вызовы и не сможем на них дать достойный, правильный, адекватный ответ.

И немного вопросов об особенностях дистанционного образования. Насколько дистанционная магистратура соответствовала Вашим ожиданиям, хватало ли в виртуальном формате общения, академического сопровождения, которого Вы искали? Какие дисциплины программы особенно запомнились?

- Когда мы говорим об ИДО ПСТГУ, речь идет об образовании взрослых, мотивированных людей. У меня, как у взрослого, занятого человека нет потребности в каком-то собрании студентов, чтобы мы вместе проводили время – у меня просто нет этого времени. Я хотел сформировать важные компетенции, обрести знания, умения, навыки, и чем жестче будет структурировано мое обучение, тем лучше. ИДО реализуют как раз такой подход.

Мне хватало общения и с преподавателями, и с коллегами, ровно в том объеме, в котором была необходимость. Если возникали какие-то дополнительные вопросы к определенным преподавателям, можно было пообщаться посредством электронной переписки или индивидуального вебинара, как угодно. Все преподаватели очень демократичны и отзывчивы. Если возникала необходимость что-то обсудить с коллегами, мы также находили наиболее удобные, комфортные формы.

Что же касается содержания магистерской программы, меня, прежде всего интересовали даже не дисциплины, а преподаватели. Я с большим уважением отношусь к Андрею Александровичу Кострюкову, мне кажется, это один из наиболее глубоких исследователей новейшей истории Церкви. Именно под его руководством мне посчастливилось писать выпускную квалификационную работу. Поэтому очень важны были именно его дисциплины – «Новая и новейшая история Русской Церкви» и «История русского церковного зарубежья».

Также большой интерес вызвали курсы диакона Константина Ковырзина, посвященные Поместному собору 1917 – 1918 годов и органам церковного управления в советском государстве. О. Константин – человек, который системно занимается историей Собора и проблемой церковно-государственных отношений, очень чуткий, внимательный преподаватель, мне было с ним интересно пообщаться.

Это не значит, что мне другие специалисты не были важны, но это, скажем так, были звезды, на которых я в первую очередь ориентировался.

Открытием для меня стали два спецкурса (кстати, хочу отметить, очень важно, что ИДО осуществляет вариативность, предоставляя возможность курсов по выбору).

Мне очень понравился курс, посвященный атеистическим практикам в Советском Союзе, который вел Константин Михайлович Антонов. Курс был сложный, он противоречивые отклики вызвал у коллег, но глубокий взгляд на онтологию советского атеизма мне показался очень важным и полезным. Вряд ли я бы сам взялся читать труды Энгельса, Фейербаха, или советский «Блокнот агитатора», но, поскольку стояла такая учебная задача, я с этим материалом поработал. Не могу сказать, что испытал эстетическое удовольствие, но для понимания ситуации, тех идеологических процессов, которые шли в нашей стране в двадцатом веке, это очень ценный спецкурс.

Второй спецкурс – это просто восторг. Он был посвящен церковной истории в публичном пространстве, его вела Наталья Олеговна Липилина. Мы изучали различные формы репрезентации прошлого в обществе – через кинематограф, художественную литературу, рекламу и прочее. В общем разбирались, как делается «история», потребителями которой становятся обычные люди. Ведь 95 % людей не читают научные монографии и статьи. Они читают школьные учебники или исторические романы, смотрят популярных блогеров или кинофильмы с историческим сюжетом. И вот из этих образов формируется картина прошлого.

Когда возникла возможность в рамках учебного курса разобраться с основными концепциями, взглянуть на тему своего исследования через теоретические рамки публичной истории, мне это было интересно и полезно. Я очень много вынес из этого спецкурса, и, даст Бог, в следующем году уже на своей основной работе буду что-то подобное реализовывать.

Что бы Вы посоветовали тем, кто планирует поступать в магистратуру, на основании своего опыта?

- Если говорить про поступление на программу по церковной истории советского периода, прежде всего, должен быть интерес к истории. Если вы хотите разобраться в том, как добывается знание о прошлом, хотите попрактиковаться в роли исследователя, тогда эта программа для вас. Потому, что основная задача магистерской программы – подготовить выпускную квалификационную работу, а это маленькое научное исследование.

Второе, что важно понимать – это тема будущего исследования. Желательно заранее видеть какую-то лакуну, белое пятно в истории, в котором бы вам хотелось разобраться. Поскольку у нас учатся люди из разных регионов, проще всего оглядеться вокруг. Что вы знаете о церковной жизни в своем регионе, в своем городе? Может быть, как и в моем случае, ничего не знаете, и именно вам предстоит стать первооткрывателем.

Третий момент, который иногда недооценивают. Важно понимать, с чем вы будете работать, оценить доступность источников. Может быть, вы нашли проблему, может быть, она действительно представляет большой научный интерес, но без реальной возможности работать с источниками эту тему невозможно исследовать. Конечно, классическое историческое исследование предполагает работу с архивными материалами. Но также могут быть использованы материалы из средств массовой информации, уже опубликованные документы. То есть, после того, как вы определили свою проблему, просканируйте ее на доступность источников.

И если эти три фактора сложатся: видение проблемы, ждущей своего исследователя, готовность стать таковым исследователем, и доступные материалы, тогда все получится.

И еще одна, бонусная рекомендация. Она универсальная, но, по своему опыту скажу, очень важная. Научное исследование не пишется в последнюю ночь и даже в последний месяц. Это поэтапная работа, и над ней нужно работать в течение всего периода обучения. К этому тоже надо быть готовыми.